Обратная связь
Данная форма работает в режиме односторонней связи и не предполагает ответа.
Пожалуйста, не указывайте в сообщении какие-либо персональные данные.
0

Сегодня поговорим о достаточно новом направлении для диагностике и лечения онкологических заболеваний - опухолях с транслокацией и редкими мутациями. Если в двух словах, то это самые разные типы рака, которые объединяет наличие в опухоли определенной мутации. И если мутация обнаружена, это меняет подход к лечению пациента и даже его прогноз. Разобраться в вопросе нам поможет молекулярный биолог Владислав Милейко.
Таймкоды:
01:35 — Что такое редкие мутации
06:15 — Как мутация запускает развитие опухоли
10:40 — Мутации всегда врожденные или они могут возникать в течение жизни?
13:30 — Кому нужен анализ на редкие мутации 21:00 — Подход Tumor Agnostic — это будущее онкологии?
Транскрипция:
Мария Цыбульская [00:13 → 00:51]
Добрый день! Меня зовут Мария Цыбульская, и вы слушаете подкаст об онкологии «За руку». Это проект для пациентов, их близких и тех, кто заботится о своём здоровье. Сегодня поговорим о достаточно новом направлении в понимании, а значит, в диагностике и в лечении онкологических заболеваний — об опухолях с транслокацией, сложное слово, и с редкими мутациями. Если в двух словах, то это самые разные типы рака, которые объединяет наличие в опухоли определённой мутации. Если эта мутация обнаружена, это меняет подход к лечению пациента и даже его прогноз. А подробнее нам расскажет и поможет с этим разобраться молекулярный биолог Владимир Мелейко. Владимир, здравствуйте!
Владимир Мелейко
[00:51 → 01:01] Здравствуйте. Спасибо, что позвали к этому диалогу. Я уверен, что мне будет интересно об этом поговорить. Постараюсь сделать это не слишком занудным для вас.
Мария Цыбульская
[01:01 → 01:37] Спасибо большое. Когда мы говорим о чём-то редком, сложном, тем более генетическом, используется много сложных аббревиатур. Мы попробуем разобраться так, чтобы это было понятно людям без медицинского образования. Я хочу начать с того, чтобы уточнить: что всё-таки нового произошло? Само представление о том, что в онкологии бывают генетические мутации, было известно. Чем же отличаются эти новые редкие мутации от тех, с которыми мы были знакомы?
Владимир Мелейко
[01:37 → 09:51] Начать я бы хотел не с редких мутаций. Слово «редкое» здесь ключевое, но суть не в том, как часто они встречаются, а в том, насколько они универсально отражают биологию канцерогенеза, то есть опухолевого превращения. Для этого нужно сделать шаг назад и вспомнить, что само по себе превращение нормальной клетки в опухолевую всегда связано с каким-то молекулярным событием. Внутри каждой клетки ДНК содержит всю информацию о человеке, но при этом какие-то гены в конкретной клетке работают, какие-то — нет. Они совершенно разнонаправленным образом регулируют её активность. В онкологии нас интересует, как регулируется деление и гибель клеток. Эти процессы запрограммированы, и в норме всё обновление наших клеток держится именно на этом: какие-то клетки делятся, какие-то умирают. Это жёстко контролируется.
Что мы видим, когда имеем дело с опухолью? Клетки вдруг перестают слушать внутренние и внешние сигналы о том, что пора бы остановиться. Для простоты понимания все гены делят на две категории. Одни — это онкогены (или протоонкогены). Онкогены подталкивают клетку к тому, что пора бы поделиться. Другие — гены опухолевой супрессии, онкосупрессоры — они говорят ей: «Нет, давай остановимся и делиться больше не будем», подавляя опухолевый рост. В норме эти гены работают в правильном и взвешенном балансе.
Разного рода молекулярные события могут приводить к тому, что этот баланс нарушается. Мутации — один из самых распространённых механизмов таких нарушений. Мутации могут быть в онкогенах — тогда ген становится суперактивным и заставляет клетку постоянно делиться. Так действуют, например, гены KRAS или EGFR, характерные для рака толстой кишки и рака лёгкого соответственно. Гены опухолевой супрессии тоже могут мутировать, тогда их функция нарушается, и из-под их контроля ускользают онкогены. Это, например, ген BRCA1/2. Он не напрямую тормозит деление, но следит за тем, чтобы оно проходило по правилам, чтобы ДНК была в порядке.
Другой тип нарушений — это транслокация. Важно отметить: здорово с точки зрения молекулярных биологов представлять себе опухоль как набор молекулярных событий внутри одной клетки. Но с точки зрения лечащего врача это не совсем так. Даже если мы знаем конкретную мутацию и у нас есть лекарство, которое идеально подходит под этот мутантный ген, нельзя забывать, что опухоль находится в организме, в конкретной локализации. Может оказаться, что лекарство не накапливается в этом органе или ткани, и тогда все усилия будут напрасны.
Другой момент: наряду с одной мутацией могут возникать другие, которые дают опухоли возможность ускользать от лечения. Поэтому существуют понятия сильных и слабых драйверов канцерогенеза — мутаций, которые в большей или меньшей степени отвечают за развитие опухоли. Между собой они очень сложно взаимодействуют. Учёные обычно работают с очень маленькими сегментами этой карты, чтобы говорить о том, что мы хоть чего-то понимаем.
Существуют молекулярные нарушения, которые являются очень сильными драйверами. Как правило, одного такого события достаточно, чтобы опухоль развивалась. С точки зрения врача, может быть достаточно и одного лекарства, которое подавит работу этого мутантного гена, и развитие опухоли остановится. К сожалению, таких супермутаций немного. Более того, опухоли со временем могут «понимать», что на них воздействуют конкретно в это молекулярное нарушение, и накапливать другие мутации, чтобы развить устойчивость (резистентность) к терапии.
Некоторые редкие мутации дают нам универсальную возможность зацепиться за них и полечить такого больного. Они встречаются в самых разных типах опухолей, и препараты, которые на них воздействуют, могут дотянуться до этих клеток и убить их. Поэтому появилась смелая концепция — tumor type agnostic, то есть безразличная к типу опухоли терапия (или агностическая терапия). Суть заключается в том, что если мы нашли это молекулярное нарушение, то тип опухоли перестаёт быть значимым для выбора лечения. Мы знаем, что есть надёжный препарат, который вылечит опухоль с такой мутацией. Это грубое обобщение, но для понимания концепции оно уместно.
Действительно, например, перестройки гена NTRK являются ярким примером для агностической терапии. Эти мутации встречаются очень редко, в десятых долях процента. Интересно, что в последние несколько лет, с тех пор как появились первые диагностические препараты в связке с такими мутациями, их становится всё больше. Мы ждём появления как минимум двух новых препаратов в следующем году. При этом решение международного сообщества считать такие препараты независимыми от происхождения опухоли не снимает ответственности за дальнейшее изучение вопроса. Нужно регулярно пересматривать, действительно ли во всех типах опухолей эффект одинаков. Мы видим, что в некоторых больные отвечают лучше, а в некоторых — хуже. Причины могут быть молекулярными или фармакокинетическими (например, препарат плохо накапливается в органе). Но важно другое: смелое решение пересмотреть взгляд на опухоли и их лечение.
Мария Цыбульская
[10:16 → 10:21] Эти мутации всегда врождённые или они происходят в течение жизни?
Владимир Мелейко
[10:21 → 12:46] Это очень важный вопрос для понимания понятия мутации. Мы привыкли слышать о мутациях в контексте супергероев или тяжёлых наследственных болезней, которые изучаются классической медицинской генетикой. В онкологии всё немного по-другому. Там большее значение имеют мутации, которые возникли в опухоли уже у взрослого человека; человек не получал их от родителей и не может передать детям. Но конкретно для него это самые главные мутации, потому что они определяют развитие его заболевания.
Дело в том, что в каждой клетке нашего организма содержится один и тот же набор генов. Огромная работа организма — поддерживать сохранность этого массива информации (ДНК) из поколения в поколение клеток. Их триллионы, и обеспечить отсутствие ошибок при каждом копировании и делении крайне сложно. Поэтому такие мутации возникают сами по себе. Это не обязательно связано с воздействием внешних факторов, и уж тем более не связано с ГМО. Это естественный процесс. Наш организм ещё просто не придумал механизмов, как поддерживать так долго такой сложно устроенный набор клеток. Поэтому возникают нарушения. Как правило, они тут же обнаруживаются иммунной системой или сама клетка понимает, что с ней что-то не так, и запускает процесс самоуничтожения. Но иногда это не срабатывает. Если, например, происходит перестройка в гене NTRK, она может ускользнуть от надзора других систем. Но хорошая новость в том, что эта мутация не может передаться потомству, потому что она возникла не в клетках полового пути.
Мария Цыбульская
[12:47 → 13:07] Вы в начале несколько раз повторили, что это редкие мутации, которые могут встречаться ещё и в редких опухолях. Как пациенту или лечащему врачу понять, что он в группе риска и стоит провести генетическое исследование?
Владимир Мелейко
[13:07 → 14:54] Здесь есть определённые подсказки. Есть типы опухолей, где больше шансов найти такие мутации. Во-первых, рак лёгкого — он не является редким, но в нём из-за особенностей биологии можно обнаружить целый калейдоскоп мутаций. В случае с саркомой шансов на находку меньше. Редкие мутации таковы, что если берешься их искать, нужно быть готовым к неудаче, но каждая такая находка может быть определяющей для судьбы пациента. Это меняет подход к диагностике.
Часто звучит вопрос: нужно ли всем делать расширенное генетическое тестирование? Я бы хотел ответить «да», потому что для каждого пациента это шанс найти значимую мутацию. С другой стороны, в масштабах здравоохранения это организационно и финансово непросто. Но с точки зрения конкретного пациента можно уделить себе больше внимания и обсудить с врачом вопрос о поиске таких мутаций, оптимальном объёме и моменте проведения теста.
Мария Цыбульская
[14:55 → 15:07] Вы сказали, что при раке лёгкого вероятность обнаружения выше, поэтому там больше рекомендаций для тестирования. Какие ещё группы пациентов это касается?
Владимир Мелейко
[15:07 → 18:01] Я бы назвал все детские онкологические заболевания. Это очень разнородная группа болезней, и разнородность внутри каждого типа у детей намного выше, чем у взрослых. Тем не менее вероятность находок там тоже достаточно высока. В частности, упомянутые перестройки NTRK встречаются у детей чаще. Благодаря работе благотворительных фондов и научной работе института, такое расширенное молекулярное тестирование доступно для детей.
Второе — это рак поджелудочной железы. Он не самый частый, но очень коварный, и возможностей лечения в арсенале онколога не так много. Международное профессиональное сообщество рекомендует начинать генетическое тестирование, даже если заболевание ещё не метастатическое. Известно, что значительную часть случаев составляют наследственные формы. Это может дать подсказку о необходимости консультирования родственников и помочь в выборе тактики лечения.
Как ни парадоксально, долгое время рак поджелудочной железы оставался без внимания, потому что в нём очень распространена мутация в гене KRAS. У 90% больных есть эта мутация, и она сводит на нет многие другие находки, так как против мутации KRAS у нас, к сожалению, пока нет эффективного оружия. Это очень сильный драйвер, который мы не знаем, чем лечить.
Отдельно можно перечислять редкие подтипы опухолей, для которых характерны те же мутации NTRK. Я не буду углубляться в детали, потому что главная проблема здесь — не то, куда бежать, а то, чтобы эти опухоли вообще выявлялись. Те, кто разрабатывает препараты для таких сложных мишеней, знают: чтобы помочь пациенту, его нужно сначала найти. На этапе диагностики многие такие больные ускользают при иммуногистохимическом тестировании или клиническом отборе, что лишает их возможности получить полный набор терапевтических опций.
Мария Цыбульская
[18:09 → 18:19] Вы занимаетесь диагностикой редких опухолей? Вы видели таких пациентов или мы говорим о каких-то мистических людях?
Владимир Мелейко
[18:19 → 19:49] Нет, у нас обогащённая выборка, потому что к нам приходят именно те, у кого выявили что-то редкое и непонятное. Одно из показаний для расширенного молекулярного тестирования — это как раз редкие опухоли или опухоли из невыявленного первичного очага (когда есть метастазы, но непонятно, откуда началась болезнь). Такие пациенты приходят с самыми разными подтипами, названия которых сложно даже выговорить. В литературе они могут быть описаны лишь именами учёных.
Но в этом и сила агностического подхода: для нас не так важно, сколько случаев описано в мире. Важно, есть ли там молекулярное нарушение, за которое мы можем зацепиться. Каждая такая мутация по отдельности встречается крайне редко. Например, перестройка NTRK в нашей практике за тысячи пациентов встречалась всего один раз. В этом прелесть: статистика каждой отдельной мишени может быть удручающей, но вместе их можно насчитать не меньше десятка. Это уже заметное количество пациентов, которые получили возможность успешного лечения. И когда видишь пациентов, получающих помощь, уже невозможно списать это со счетов, отмахнувшись от «ненадёжной» статистики.
Мария Цыбульская
[19:50 → 20:11] Насколько этот новый подход, по вашему мнению как учёного, станет широким движением? Может ли это в конечном итоге стать «таблеткой от рака»?
Владимир Мелейко
[20:11 → 22:03] Хотелось бы так сказать, но я очень осторожен в оценках. На мой взгляд, очень здорово, что у нашей цивилизации есть смелость принимать такие решения. Они базируются на научно-доказательной базе, но позволяют сделать шаг вперёд за рамки сухого следования номенклатуре клинических исследований.
При этом очень важно, давая возможность лечить пациентов экспериментальными подходами, не забывать следить за тем, чем это для них заканчивается. Мы должны накапливать данные реальной клинической практики. Это требует огромной работы: и от врачей, и от генетиков, и от лабораторий, и, что немаловажно, от самих пациентов. Получив ответ от пациента о том, как он себя чувствует, мы сможем понимать ситуацию. Может быть, он не выходит на связь, потому что у него всё прекрасно, а может — потому что заболевание стало фатальным. Заинтересованное участие пациентов, которые делятся своими историями и собирают сообщества, очень важно для движения вперёд. Нельзя просто найти диагностический маркер и лекарство и просто искать новый прорыв. Нужно очень ответственно и аккуратно относиться ко всему новому: не преграждать ему дорогу, но внимательно наблюдать.
Мария Цыбульская
[22:03 → 22:09] Спасибо большое за эту беседу. С вами был молекулярный биолог Владимир Мелейко.
Владимир Мелейко
[22:09 → 22:10] Спасибо.
Подкаст «За руку» создан для поддержки пациентов с онкологическими заболеваниями и их близких. Подкаст не является консультацией. Обратитесь к лечащему врачу.

Послушать подкаст
Полезное
Метастатический РМЖ. Современные возможности терапии
Обратная связь
Данная форма работает в режиме односторонней связи и не предполагает ответа.
Пожалуйста, не указывайте в сообщении какие-либо персональные данные.